Озноб

Обновлено: 22 нояб. 2020 г.

Он сидит и читает книгу. Качаясь в кресле и дымящейся чашкой отгоняя наступающую мглу. Приятно жжёт большой палец, и, вызывая мимолетную усмешку, пробегает мысль “Не мёртв, но ещё не жив до конца”. Чашка остаётся парить в воздухе, а руки всё не берутся за книгу вновь. Двигая пальцами ног, Он закрывает глаза, закусив язык, чтобы не рассмеяться своим золотым смехом. Иначе он разбудит кота, и тот покинет столь удобное для обоих место у подножия кресла. Но вот Он снова берёт в руки книгу. С глаз мгновенно сходит сонная пелена, одурь отступает, испугавшись вороного блеска, кружка падает на пол, и звук её будто бы по-разному отражается от левой стены, завешенной ковром, и правой, голой.

На ярко освещенной сцене балерина замирает в воздухе в невероятном пируэте, каждый затаил дыхание, и время тоже остановилось получить свою долю прекрасного. Но долго ему стоять нельзя, и время стыдливо поворачивается и спешит прочь из зала, потому что в следующую секунду, похожий на хруст разбитого стекла, раздаётся хруст кости, и с тонким всхлипом балерина ничком падает на блестящие доски сцены.

С улицы через открытый балкон залетает ветер. Ерошит кота. Играет шерстью. Пальцы мерзнут, И Он отправляется за носками в соседнюю комнату. Пока в темноте ищет ручку шкафа, слышит низкий, протяжный, жалобный вой и, немного прилипая к паркету каждым шагом, спешит обратно, чтобы узнать причину. С удивлением обнаруживает в кресле своего пса, таксу. Тот свернулся клубком, так что стал похож на тренажёр для кисти великана. И смотрит.

Теперь придётся умещаться всем вместе, благо Его пёс не такой большой.

Скорая летит по ночным улицам, собирая внимательные взгляды прохожих. Водитель бьёт по педали газа со злостью, и руки, кажется, сейчас скрутят руль в бараний рог, потому что этими самыми руками он так хотел бы поймать, подхватить несчастную девочку. По морщинистой щеке пробегает маленькая капля, и зубы сжимаются ещё сильнее при каждом стоне, идущем откуда-то сзади, бьющем в затылок. Внутри скорой помощи трое, кажется, стали одним целым — медсестра, которая, причитая, наполняет шприц морфием, старый врач, одной рукой держащий кушетку, а другой — наскоро наложенную повязку, и миниатюрная балерина. От стен домов со страшной громкостью во внезапно затихшем мире отражается низкий, протяжный, жалобный вой сирены.

Прижав к себе поскуливающего пса, Он впивается золотым взглядом в нечётко вычерченные буквы книги. Они не хотят собираться вместе, разбегаются и тянутся, меняют смыслы, и Он на ходу собирает их в единое целое, пеняя то на бессонницу, то на отсутствие чая. Без которого, кстати становится тоскливо. Балкон открыт, и из него вползает вполне ощутимый, материальный чёрный воздух. Он медленно подбирается к высокому креслу, заполняя собой каждую трещинку в обшарпанном полу. Он обеспокоенно кусает губу. Поднимает кота и тоже укладывает рядом с собой. “Пора и мне поделиться теплом” — думает Он.

Не чувствуя ничего, кроме тупой, бесконечной боли, маленькая балерина сжалась на больничной койке. Два старых боевых товарища, водитель и доктор, не скрывая своего волнения меряют шагами коридор, и когда останавливается один, останавливается и второй и кидает тяжелый взгляд на друга, но тот отмахивается, и они снова продолжают равномерно перемещаться по гулкому коридору, словно считая, что если они остановятся, то остановится и жизнь маленькой балерины. В сердце каждого из немногочисленных посетителей больницы поселился мерный стук, и каждого тянет в движение, каждого тянет жить. Ведь если будут жить они, то должна будет жить и она. Девочку понемногу отпускает, она обессиленно замирает на кровати и лишь видит, как, заполняя каждую трещину в обшарпанном полу, подбирается к ней чернота.

Ему становится не до книги — пол его собственной квартиры застилает тьма, и приходится усесться по-турецки, чтобы спрятаться от неё. Кот и пёс рядом спят, но спят беспокойно, потому что тоже чувствуют, что хозяин нервничает, что в доме чужой, и что спать осталось недолго. Отложив книгу на тумбочку, Он хрустит пальцами, но кривится — указательный на левой руке недавно был вывихнут, теперь вот ноет… Но эта боль не так важна сейчас, когда надо выгонять из квартиры непрошенную ночь, которой пора бы уже уступать своё место новому дню. Он глубоко вздыхает, и вдруг под кожей его набухают вены, они окрашиваются в золотой цвет и ощутимо пульсируют, накачивая светом всё его тело. Он встает, цепкие черные объятия пытаются обвить его ноги, но, лишь дотронувшись, испаряются не в силах поглотить такое свечение. Он идёт по комнате. Он делает пассы руками, и теплый солнечный свет льется из его рук, выгоняя ночь. Золотым дождём бьются капли об пол и ткут новое, не черное — золотое полотно.

Девочку трясёт. Операция проходит тяжело — крайне неудачно сломана нога. Крайне опасно. Доктор делает что может. На переносице выступили мелкие капельки пота… Они блестят в ярком свете операционной. Губы сжаты в тонкую линию, и он уже глазами показывает двум медсестрам, что делать, потому что смертельно устал и потому что язык больше не слушается. Взгляд налево — скальпель. Пять секунд на одно точное движение руки. Кивок направо — резак. Часть кости непригодна. Он глубоко вздыхает, и вдруг под кожей его набухают вены, руки напрягаются, и резак сталкивается с костью.

Он отметил про себя, что давно не было столь тёмной ночи летом. Они всегда проносились быстро, незаметно, но эта никак не хотела уходить. Её требовалось выгнать, иначе вся квартира рисковала быть погруженной в вечный мрак. А это никому не надо. После двух с половиной часов напряженной работы, Он наконец снова смог вернуться в своё кресло. Теперь балкон был закрыт, а всё вокруг — вполне различимым, со своими оттенками и многообразием. Потёртый пол, стены — слева с ковром, а справа — без. Он присмотрелся и различил даже пятна на оконном стекле. Наступало утро. Посмотрел на часы — да, действительно, уже 6 утра, что-то я задержался…. Он оглядывается на кресло — кот и пёс смотрят на него с хитрецой, разделенной на двоих. Они понимают, он устал, но гулять идти надо. Устало сверкнув золотой усмешкой, Он идёт в прихожую, накидывает потертое пальто, ложечкой помогает себе надеть кожаные туфли и наконец водружает на голову коричневую шляпу. Чуть не забывает шарф, но вовремя про него вспоминает — ведь сегодня на улице зябко.


Наступало утро. С трудом балерина открыла глаза. Аккуратно, ожидая нового приступа боли, повернула голову направо. Потёртый пол, стены — слева с окном, справа — без. Она присмотрелась


и различила даже пятная на оконном стекле. Всё никак не решалась хоть чуть приподняться на койке, чтобы взглянуть на правую ногу. Она не чувствовала ничего из-за анестезии, поэтому только глаза могли сейчас показать хоть что-то, но ей было страшно. Она не хотела. Вся карьера, все мечты, которые она лелеяла с самого детства и к которым шла упорно, не щадя себя — всё это было уничтожено в самый важный для неё день — в день премьеры первого большого спектакля. За что судьба так жестоко обошлась с ней? Куда смотрел Бог, справедливый и немногословный?

Прервав её мрачные думы, в палату вошла медсестра — она улыбалась и просто излучала радость. Подмигнув девочке, она присела на край койки и заговорщическим тоном, намеренно растягивая и смакуя слова, сказала — к тебе посетитель. С котом и собакой.


32 просмотра0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

Тело