Зимняя вечеря


За окном была чудесная полузимняя ночь. Снежок только-только припорошил райские сады, летали добродушные ночные птицы, луна посеребрила вершины сосен. Уютно горели окошки большого дома, в котором собрались апостолы, чтобы праздновать начало зимы. Ночную тишину лишь иногда нарушал дружный смех, музыкальный, как перезвон алмазов.

Бог подавился. Очень не вовремя. Он громко откашлялся и плюнул в стакан. Сделал телевизор погромче, чтобы ничего не пропустить. На экране Джулс Уиннфилд произносил свою любимую цитату из Библии:

«И совершу над ними великое мщение и свое наказание яростное»

Бог любил цитаты из Библии. Они всегда такие эффектные и многозначительные, сам бы в жизни не придумал, но слушать интересно.

«…над всеми теми, кто замыслит отравить братьев моих…»

Бог в предвкушении вжался в старый диван и на всякий случай заранее сглотнул слюну, чтобы не подавиться еще раз.

«…и узнают, что имя мое - Господь, когда совершу над ними свое мщение!»

Выстрелы выстрелы выстрелы кровь кровь кровь трупы!

Бог смотрел на экран, счастливый, как ребенок, которому подарили красный игрушечный паровозик на Рождество.

Следующие два часа пролетели незаметно. В основном, Бог неподвижно сидел, прицепившись к дивану, как седая летучая мышь, иногда — громко комментировал происходящее, раздавая советы недогадливым героям, два раза кричал «мочите ублюдков», а под конец заснул под размеренный диалог Джулса и Винсента.

Он проснулся оттого, что очень хотелось в туалет. Целеустремленно направился в ванную и радостно пописал. После этого Бог проснулся. Скрюченный плед придется стирать. Бог с вялым отвращением прошествовал в ванную и скинул с себя бордовый халат. В ванной висели два более-менее чистых халата: один — праздничный, с оленями, ему Петр подарил на прошлое Рождество. Другой — огромный седой гостиничный халат, многократно залитый пивом и воском. Бог потянулся было к рождественскому халату с вышивкой «Самому лучшему Богу», но вспомнил, что Петр сейчас вместе со всеми празднует наступление зимы, подумал о том, как весело, должно быть, сейчас на вечере без него — старого, слабого, ранимого, наивного Бога, представил себе счастливые лица апостолов и чистенькие удобные диваны, где они валяются и рассказывают смешные истории, а он, такой несчастный, покинутый, седой, стоит в ванной и выбирает халат, чтобы провести остаток вечера в одиночестве. Бог схватил седой халат, завернулся в него, сел на холодный пол и заплакал. Никого не было рядом — ни апостолов, ни игрушечных кенгуру, никому он был не нужен, он был забыт, и даже если он сейчас умрет от горя, завернувшись в старый халат, никто о нем и не вспомнит, потому что всем просто…

Послышался громкий стук в дверь. Бог порылся бородой в халате, чтобы стереть сопли, встал и поплелся к двери. Наверное, курьер. Он открыл дверь.

— Господи! А мы ждали-ждали тебя, не дождались и решили зайти! — радостно завопил румяный Петр. За его спиной, как сурикаты, хихикая и перешептываясь, прыгали апостолы.

— Не лги мне, Петр, — мрачно ответил Бог, — никого вы не ждали.

Откуда-то сбоку выскочил Иоанн в вязаной шапке:

— Что ты, Господи, мы столько всего тебе приготовили: и булочки, и ягненка, и музыку, и тайные подарки!..

Сурикаты разочарованно вскрикнули, и зашикали на Иоанна, как по команде. Иоанн понял, что сболтнул лишнее. Кто-то довольно громко пробурчал:

— Я же говорил, он ни на секунду не замолкает!

Петр залепетал что-то невнятное, вдаваясь в объяснения и оправдания. Но Бог услышал только одно слово: подарки. А вдруг для него тоже есть подарок? Глаза его просияли:

— Иоанн, ты сказал… подарки?

— Да, да, Господи! Подарки! — нетерпеливо подпрыгивал Иоанн вместе со своей вязаной шапкой.

Бог прищурился и прошелся испытывающим взглядом по праздничным сурикатам.

— Хоть я и был, — Бог старался звучать серьезно, — крайне огорчен, что вы меня не пригласили на свой, — тут нужно сказать небрежно, — свое…беличье сборище, — звучит отлично, — я все же милостив, — апостолы с облегчением вздохнули: Апокалипсиса не будет, — и потому готов возглавить наше праздничное шествие.

В компании звенящих и немного мерзнущих апостолов, одетых в просторные белые рубашки, Бог, всячески скрывая ребяческое нетерпение, шел на свою первую в этом году зимнюю вечерю. Снаружи было так невыносимо красиво, что Бог невольно содрогнулся. Давно он не гулял по ночному снегу.

Шумный праздничный поток сурикатов принес Бога в теплый дом. Горели свечки, пахло корицей и пряностями, на большом мягком ковре кто-то оставил настольную игру наподобие «Монополии»: суть ее была в том, чтобы помиловать как можно больше земных людей и собирать трофеи в виде пряничных зайцев. Петр однажды предлагал Богу сыграть, но тому быстро наскучило.

Апостолы, щебеча, стали греться и хлопотать: наливали вино, резали хлеб, кто-то даже включил музыку, стали наперебой рассказывать шутки и хихикать. У Бога появилось странное чувство, которое покалывало его кожу изнутри. Он неожиданно оказался в мире, куда его, скучного и старого, вдруг приняли веселые растрепанные молодые ребята в праздничных рубашках. Он ощущал радость, да, несомненно. Но все еще не верилось, что так бывает. Из задумчивого отупения Бога вывели знакомые звуки кантри. Уэйлон Дженнингс!

«Добро пожаловать в две тысячи третий…»

— Минус двадцать пяяять!! — хором подпевали апостолы.

Бог неловко дернул ртом, потому что хотел улыбнуться.

Апостолы хихикали и смотрели на Бога, догадываясь, что он вот-вот начнет подпевать.

«Бог все еще смеется там, наверху…»

— Так что он, должно быть, жииив, — старательно выводил Матфей.

— Кто сказал, что он не любит грязные шутки! — радостно подхватил Бог.

Апостолы звучно поддержали его подбадривающими криками. Наконец Бог снова почувствовал себя в центре внимания.

Они водили хороводы, танцевали, смеялись, а когда немножко устали, Петр торжественно постучал ложкой по булочкам с корицей и радостно объявил:

— Пришло время дарить первые зимние подарки!

Это реплика мгновенно восстановила силы всех валяющихся на диванах и коврах, а особенно — Бога, который, наконец, вспомнил, что заставило его прийти на пресловутое «беличье сборище».

Румяные апостолы стали доставать свои свертки с самыми разными зимними подарками: теплые шапки, какао, ледянки, вино и сладости. Богу, кроме всего прочего, подарили красивые резные санки, светящиеся шарики на елку и новый магнитофон. Пришла очередь Петра. Он смущенно подошел к разрумяненному Богу, вертя в руках коробку, завернутую в подарочную бумагу:

— Я… я думал, что подарить тебе, Господи, и вспомнил, что ты кое-что потерял, — искренне бормотал Петр, — в общем, это тебе.

Бог немного удивился, потому что не мог вспомнить, что же он потерял, и стал разворачивать подарок. В коробке было десять игрушечных кенгуру с поджатыми лапками. К каждому кенгуру прилагалась маленькая морковка. Бог опять ощутил покалывание изнутри и уродливо улыбнулся. Он был тронут, правда тронут. Он почувствовал себя значимым и не таким уж забытым.

— Ну иди, обниму тебя, Петр!

Они крепко обнялись под звуковое сопровождение умиляющихся апостолов. Петр чуть не заплакал. Он очень давно хотел, чтобы Бог его обнял, и пусть он в грязном халате, пусть он иногда бурчит и плохо себя ведет, но он — Господь, один-единственный. И Петр верил, что где-то за седой бородой, грязными футболками, истериками и асоциальностью прячется доброта.

— Ой… — Иоанн подскочил с дивана, — я чуть на подарок не сел, — виновато добавил он.

Все с интересом уставились на диван, где лежал еще один сверток. Это был простой сверток: коричневая бумага и обычная веревка. Недоумение пробежало сквозь белые рубашки по румяным лицам.

— «Господу Богу в его собственные руки», — прочитал Иоанн.

Бог почему-то вздрогнул. Кто? Он забрал сверток у Иоанна и медленно его развернул. Щебетание апостолов прекратилось. Все напряженно следили за распаковкой. Внутри оказалась глиняная фигурка человечка величиной с ладонь. Никаких деталей, просто фигурка. Легкая, возможно — полая. Бог не замечал ничего вокруг, взгляд его был прикован лишь к странному подарку. Он рассматривал человечка, и его все сильнее щекотало какое-то неприятное чувство. Такое неприятное и скользкое, что он со всей силы ударил человечка об пол. Фигурка разбилась. Среди глиняных осколков лежала бумажка. Апостолы взволнованно зашелестели. Бог поднял бумажку и развернул. На белой бумажке был напечатан текст: шрифт Таймс Нью Роман, двенадцатый кегль. Бог тихо начал читать:

«И совершу над ними великое мщение и свое наказание яростное…»

Он уже это видел. Точнее, слышал. Тревожное чувство отступало и сменялось другим — знакомым, привычным чувством. Ему нравилось.

«…над всеми теми, кто замыслит отравить братьев моих…»

Он чувствовал, как слова крадутся по венам, подстегивая кровь.

«…и узнают, что имя мое…»

Бог поднял глаза на апостолов, которые с ужасом наблюдали происходящее. Он распрямился во весь свой рост сто шестьдесят пять, сделал шаг к сурикатам и выкинул бумажку за спину.

— И узнают, — с наслаждением процедил он, — что имя мое Господь, — он обвел торжествующим взглядом, не мигая, остолбеневших апостолов, — когда совершу над ними свое мщение! — «выстрелы выстрелы выстрелы кровь кровь кровь трупы» — мысленно добавил он. Апостолы стояли как вкопанные.

Схватив кенгуру и шарф, Бог резко развернулся и метнулся к двери. Тут Петр опомнился:

— Господи, нет! — и попытался схватить Бога за пояс халата, но Бог стремительно выбежал из дома и скрылся в темноте.

Когда апостолы во главе с Петром оказались за дверью, было уже поздно. В окне Бога не горел свет, а следы вели куда-то в темноту, куда-то, где луна не посеребрила вершины деревьев. В снегу у порога что-то валялось. Петр присел, чтобы рассмотреть поближе.

Десять игрушечных кенгуру с поджатыми лапками беспомощно рассыпались по земле.

Медленно и методично их покрывал первый зимний снежок.

23 просмотра0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

Тело